Идеология искусственной универсализации мирового сообщества как основа глобализации: социально-философский анализ

§2. ЗАКОНОМЕРНОСТЬ КРИЗИСА УНИВЕРСАЛИСТСКИХ КОНЦЕПЦИЙ

В данном параграфе ставится задача показать обреченность универсалистских концепций на примере анализа европоцентризма и современной глобализации.

Как показывает современная мировая практика, именно тенденция глобализма несет в себе наибольшие опасности и угрозы для современной мировой цивилизации. В условиях глобализации, в которой заинтересованы все страны, от Запада потребуется более глубокое научное понимание, как фундаментальных закономерностей современного развития человечества, так и учета религиозных, философских, культурных и нравственных особенностей народов его составляющих. Без такого отношения к объективному процессу глобализации международных отношений не может сложиться единая универсальная цивилизация. Напротив, мир будет состоять из непохожих друг на друга социальных образований, не способных сосуществовать со всеми остальными, и чреватых политическими, экономическими, социальными и военными конфликтами мирового масштаба[154].

Возникающие на основе взаимодействия общественных сил социальные перемены приводят к формированию социальной структуры, элементы которой выражают сложную комбинацию культурных традиций и современности. Как писал Ханс-Георг Гадамер, «безусловной противоположности между традицией и разумом не существует. В действительности традиция всегда является точкой пересечения свободы и истории как таковых. Даже самая подлинная и прочная традиция формируется не просто естественным путем, благодаря способности к самосохранению того, что имеется в наличии, но требует согласия, принятия, заботы. Такое сохранение есть акт разума, отличающийся, правда, своей незаметностью». Поэтому «сохранение старого является свободной установкой не в меньшей мере, чем переворот и обновление»[155].

Современная повседневность подвела людей к ситуации, к которой подступал Э.В.Ильенков («Космология духа») в своем мысленном эксперименте, где человек оказывается перед необходимостью позаботиться о сохранении и продлении бытия. Бывшее гарантом появления и существования человека бытие оказывается в опасности. Тогда обнаруживается истинная роль мышления, приходящего на помощь мировому процессу, его «действительному круговороту» в виде «истинной бесконечности». Современная практика глобального кризиса порождает иные подходы. Вопрос формулируется не с позиций способной пожертвовать собой мыслящей материи как высшей формы ее движения, но, скорее, с позиций высшего эгоистического субъекта, готового пожертвовать самой природой, способной развить из себя разумные существа. В итоге жертвы природы победа достается «технологии». Человек оказывается на стороне разрушения, уничтожения бытия вместо того, чтобы своей деятельностью способствовать развитию бытия[156].

О. Шпенглер предсказывал – и ныне мы наблюдаем осуществление этого прогноза, – что «будущим культурам покажется совершенно невероятным», что эта схема «с ее наивной прямолинейностью, с ее бессмысленными пропорциями» долгое время не подвергалась сомнению. Прежде всего Шпенглер недоумевал по поводу того, что данная хронологическая линейка европоцентрична[157].

Очевидно, прав В.Макнил, который отметил важный аспект европоцентризма: «Ощущение вовлеченности в процессы, включающие человеческие цели, и возобновление в 1914-1918 гг. борьбы за власть подобно той, которая разрушила Древнюю Грецию и Рим, убедили сначала Шпенглера, а затем Тойнби, что человеческая история может быть понята наилучшим образом как более или менее предопределенный подъем и упадок отдельных, изолированных цивилизаций; каждая при этом в сущности повторяла ход своих предшественников и современников»[158].

Историки начали реагировать – несколько нерешительно – на растущую очевидность взаимодействий на дальние расстояния, что не укладывалось в рамки традиционной научной специализации, и у многих появилось намерение построить более адекватную мировую историю, нежели представляли ее себе Шпенглер и Тойнби, освещая евроазиатские и последующие глобальные взаимодействия[159].

Действительно, многие историки уже в начале двадцатого века ставили вопрос о состоятельности европоцентризма как ведущей теории, определяющей не только гуманитарные науки, но и политическую жизнь человечества. И в этом отношении можно согласиться с Макнилом, который заметил, что «… Шпенглер и Тойнби поместили европейские и неевропейские цивилизации в одну плоскость. Поистине близорукой сосредоточенности на триумфах европейского прошлого, преобладавшее в XIX в., и отличает, по крайней мере потенциально историографию нашего века от предшествовавших ей»[160].

Одно из доказательств всеобъемлющего кризиса европоцентризма состоит в следующем. Постепенно нарастает то, что Э.Фромм называл «религией индустриализма и кибернетической эры», где «мы превратили машину в бога и, служа машине, стали подобны богу»[161]. В этой связи, оценивая сущность современных ценностей, которые западный мир трактует как прогресс, Л. М. Марцева совершенно справедливо писала: «Кризис переживает сама теория прогресса, порожденная западной наукой и воспринятая мировой общественной мыслью как основная, в отличие от теории развития, обоснованной в русской и восточных философских системах. Теория прогресса исходит из принципа изменения, а теория развития – из принципа усложнения социальных явлений, включая духовные основания индивида и общества. Сегодня мир осознает, что отказ от культуры в ее духовном измерении, ее превращение из основы нравственного сдерживания технического прогресса в контр- или антикультуру, оправдывающую философию общества потребления с неограниченной свободой самовыражения биологического в человеке, ведет к взаимному истреблению человека, природы и цивилизаций. Это ставит актуальные задачи выявления специфики цивилизаций, различные интересы которых порождают геополитические коллизии XXI века, усложняющиеся пределами экстенсивного промышленного и земного освоения земного пространства из-за фактического совпадения гео- и техносферы»[162]. Эта позиция понятна и близка нашему пониманию современной глобализации как преемника европоцентристской модели мира.

В данной связи А. С. Панарин высказывает важную мысль, что «… непрофанированная гегемонизмом, произойдет не в западнической фазе мировой истории, а в следующей – восточнической. Чем больше духовного содержания, заложенного в культурах Востока, окажется проявленным в новом диалоге Востока и Запад, тем больше шансов, что человечество ускользнет от убийственного революционаризма в своей грядущей восточнической фазе, и кое-кем обещанная война «мировой деревни» против «мирового города» все же будет предотвращена»[163].

Высокую оценку разума не следует толковать как призыв к рациональности и логоцентризму по-европейски, как это было в период, предшествующий постмодернизму. В силу того, что современный рационализм возник в Европе, Европа (равно как и Америка, культурная наследница Европы) должна понимать, что именно она обязана дать его критическую оценку и нацти решение, которое позволило бы избежать его разрушительных последствий. Мы хорошо знаем, что неудержимая энергия и жизненная сила европейской культуры проистекают из ее критического подхода ко всему, в том числе и к самой себе. Но пришло время, когда Европа должна сделать еще один шаг вперед и посмотреть на себя другими глазами – так, как видят ее другие. Не следует понимать это так, что Европа должна забыть о своем великом культурном наследии или что она должна обратиться к новому типу обскурантизма. Скорее это нужно рассматривать как призыв к европейской культуре и цивилизации приобрести новый опыт и ближе познакомиться с глобальной культурной географией[164].

В результате того, что европоцентризм стал господствующим направлением и влияет на значительную часть мирового пространства, возникает целый комплекс проблем. Остановимся на главных из них.

Демографическая. Оценивая плачевную ситуацию в демографической области, ученые отмечают, что «в 2000 году население Европы, от Исландии до России, составляло 728 миллионов человек. При сохранении текущего уровня рождаемости, без учета иммиграции, количество населения к 2050 году сократится до 600 миллионов человек. Таков прогноз Демографического отдела ООН, изложенный в докладе «Перспективы мирового населения: ситуация 2000 года» от 28 февраля 2001 г. согласно другому исследованию, население Европы за тот же период времени сократится до 556 миллионов человек. В последний раз столь значительное сокращение европейского населения наблюдалось во время Черной Смерти – эпидемии чумы в 1347-1352 гг.»[165].

Экологическая. «Глобальный экологический кризис следует интерпретировать не только с помощью понятия «загрязнение», как это обычно делается, но и с помощью более глубокого понятия «обезличивание». Состояние экосистем специалисты оценивают, привлекая такой критерий, как «мера разнообразия». Если биологическое разнообразие уменьшается – это верный признак энтропийных процессов в живой природе. Но аналогичный критерий можно применить и к культурной среде. Европоцентричный прогресс, восторжествовавший в западнической фазе большого исторического цикла, ознаменовался резким снижением культурного разнообразия человечества. Подходя к последнему как к особому планетарному виду, можно заключить, что мы имеем дело с кризисным процессом. Этот кризис совершенно не в состоянии зафиксировать ни вестернизированное потребительское сознание, глухое к свидетельствам коллективного опыта человечества»[166].

Культурная. Кризис, поразивший Западную Европу, - это не только и не столько кризис какого-либо социального слоя и даже этноса. И это вовсе не кризис элитарных слоев и культуры благополучной Европы, как часто приходится слышать. На рубеже XIX-XX вв. в кризисе оказалась человеческая жизнь, деятельность, будущее миллионов людей, чьи судьбы формировались в контексте веками складывавшихся и оправдавших себя канонов и норм традиционного рационалистического миропонимания и бытия. Новое время заложило основы этой культуры и жизни, но оно заложило основы и для развития тех сил и процессов, которые в будущем преодолели и отвергли эту культуру.

Анализ сущности симптомов кризиса европоцентристской картины мира проведена, в частности, в работе Э.Гуссерля «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология», где проливается свет на роль индивида в динамизирующемся историческом процессе. Эта роль заключается в преодолении индивидом односторонней крайности экзистенциальной этики и его открытости по отношению к объективно протекающей истории[167]. У Э.Гуссерля обязанности человека перед исторически развивающейся культурой, внутренний интерес к ее целям выступают в качестве основного определения моральности индивида. «Никто не может войти в строение мировой истории независимо от целенаправленных и бесконечно воспроизводящихся человеческих усилий. Стоит угаснуть этой энергии активного отстаивания, и любое культурно-историческое образование, объективно заданное в качестве всемирно значимого, опускается до уровня локально духовного явления»[168].

По нашему мнению, кризис европоцентризма подтверждает, тот факт, что «между субъектом и объектом прежней мироустроительной системы произошло заметное изменение взаимоотношений: былой объект вырос в своем онтологическом и ценностном значении, субъект – самокритически умалился. По-видимому, именно к нему, субъекту, будет относиться запрос грядущей формационной теории по поводу необходимых качественных реорганизаций и сдвигов. Слепота европоцентристского научного знания в отношении внутреннего мира – этого «черного ящика» западной культуры, привыкшей уповать на технико-экономический детерминизм, – мешает Западу выступить сегодня с большой формационной мироустроительной инициативой.

Одно из доказательств кризиса современных универсалистких концепций является наличие возрастающих противоречий между субъектами европоцентризма и глобализации. Все чаще бьют тревогу европейские политологи. Они отмечают, что «Европа оказывается мыслительным придатком США, чьи геополитические интересы и стратегическая линия становятся единственными и главенствующими для всех держав Запада. Постепенно должна сокращаться и политическая суверенность европейских государств, а власть переходит к особой инстанции, объединяющей представителей всех «атлантических» пространств и подчиненной приоритетному главенству США»[169]. Таким образом, «Глобальный мир не может быть объединен на основе однополярной гегемонистской модели, ибо такое объединение неизбежно вызвало бы протест как несовместимое с достоинством народов, и было бы редукционистским, объединяющим человечество и посягающим на многообразие культур. Просвещение с легкостью оперировало понятием «человечество», ибо понимало под этим один только, знакомый ему, европейский тип. Остальной мир воспринимался как далекая и архаичная периферия, цивилизовать которую и призвано просвещение»[170].

Несмотря на то, что некоторые идеи глобалистского толка «… были поддержаны некоторыми европейскими геополитиками, увидевшими в его высокой стратегической оценке «береговых территорий» возможность заново вывести Европу в число тех стран, которые решают судьбы мира. Но для этого пришлось отбросить концепцию «Срединного Океана». Несмотря на этот теоретический ход некоторых европейских геополитиков, Спикмен принадлежит, без всяких сомнений, к самым ярким и последовательным «атлантистам». Более того, он вместе с адмиралом Мэхэном может быть назван «отцом атлантизма» и «идейным вдохновителем НАТО»[171].

Кризис, поразивший Западную Европу, – это не только и не столько кризис какого-либо социального слоя и даже этноса. И это вовсе не кризис элитарных слоев и культуры благополучной Европы, как часто приходится слышать. На рубеже XIX-XX вв. в кризисе оказалась человеческая жизнь, деятельность, будущее миллионов людей, чьи судьбы формировались в контексте веками складывавшихся и оправдавших себя канонов и норм традиционного рационалистического миропонимания и бытия. Новое время заложило основы этой культуры и жизни, но оно заложило основы и для развития тех сил и процессов, которые в будущем преодолели и отвергли эту культуру. Вот почему Н. О. Лосский отметил, что в действительности философия Гегеля – это «…система конкретного идеалреализма. Однако терминология Гегеля показывает, по мнению некоторых ученых, что он недооценивал такие аспекты реальности, как сила, индивидуальное сверхвременное личное бытие и т.д.»[172].

Нарастающие темпы кризиса европоцентризма требуют новых измерений человеческого разума – ведь только разум придает смысл окружающей нас, в том числе и социальной, действительности. Мировая история показывает нам, что признание ценности другой культуры и веры предполагает уважение к культуре и вере своего народа и наоборот. Мы констатируем, что навязывание единой цивилизационной модели губительно для эволюции человечества. Диалог вер и культур может свободно и творчески развиваться только при уважении к чужой религиозной и культурной идентичности.

Дело в том, что для слишком многих современных западных ученых характерна тревога относительно европоцентризма. Европоцентризм принимает много форм. Ирония истории состоит в том, что некоторые из ученых, кто наиболее привержен историческому материализму, спешат уличить других в европоцентризме. Барраклу считал столь упорный материализм определенно западной (а можно было бы сказать и европейской) ориентацией по отношению к прошлому. Он задавался вопросом, не была бы мировая история, написанная в азиатской перспективе, существенно менее материалистической[173]. В частности, искусственные обобщения человечества не являются закономерным процессом. Например, не вписываются представления о едином человечестве в концепцию так называемых локальных цивилизаций. О. Шпенглер утверждал, что человечество – пустое слово и что его надо исключить из круга проблем исторических форм. В том же духе размышлял знаменитый английский историк. В его изложении Человечества нет, а есть некоторые независимые культурно-исторические системы (цивилизации), возникающие, становящиеся, развивающиеся и гибнущие, наподобие биологических организмов. И вместе с тем, Запад, как зеницу ока, стережет теоретические ценности демократии и, более того, нередко силой оружия насаждает их в различных частях света, направляя туда военные, а также иные, преследующие подобные цели контингенты и формирования. Читая труды западных теоретиков, убеждаешься вовсе не в «кризисе буржуазной философии», а в беззаветной преданности исконным западным теоретическим стандартам авторов трудов, а также в беспомощности и цинизме их велеречивых марксистских комментаторов.

Однако определенный пессимизм в развитии Европы ощущался уже в начале двадцатого века. Надежда на объединение Европы как решение проблем западной цивилизации в ряде случаев, например, у Шпенглера, уступает место пессимистическим ожиданиям «заката Европы». В теории массового общества социологическая мысль анализирует разрушительную сторону глобализации. Сам термин «массовое общество» имеет негативное значение и указывает на реальность, не укладывающуюся в гуманистический и классовый подходы. Активистская парадигма как основа процесса глобализации сохраняется, по ряду позиций находясь под вопросом. Это относится к критической оценке роли науки и техники. Но и принцип человекобожия частично ставится под сомнение. Шпенглер пишет: «Все оценки Запада относятся к человеку, поскольку он представляет собой центр приложения силы некоей бесконечной всеобщности»[174]. Сегодня начинается избавление от многочисленных иллюзий, порожденных десятилетиями его доминирования. Западу придется осознать, что даже при имеющейся экономической и военной мощи у него остается все меньше возможностей влиять на периферии. Более того, налицо эрозия его социальной и политических структур. Важнейший урок завершившегося столетия заключается в том, что демократическое гражданское общество западного типа не может быстро утвердиться в планетарном масштабе (хотя десять лет назад декларировалось как раз обратное). Поэтому сегодня, когда усиление экспансии способно привести лишь к ослаблению западного мира, необходимо остановиться и сделать выводы из накопленного опыта. И хотя попытки затормозить прогресс бессмысленны, эта остановка, возможно, поможет найти правильный путь – ведь конфликт в любом случае намного опаснее, чем временное затишье[175].

Многие исследователи, в частности Бьюкенен в своей книге с красноречивым названием «Смерть Запада», отмечают, что народы Европы все более настороженно относятся к «дивному новому миру», уготованному для них Строубами Тэлботами и Романо Проди. На встрече ЕС в Ницце малые европейские государства возмутились посягательствами на их суверенитет. Датчане отказались присоединиться к «зоне Европу» на референдуме, который был организован с целью втянуть Швейцарию в общеевропейскую структуру. В некоторых немецкоязычных кантонах количество голосовавших против вступления достигало 85 процентов. Когда Ирландия, в которой прирост экономки составляет 8 процентов в год проигнорировала рекомендации ЕС и снизила налоги, Дублину сделали публичное внушение. Однако ирландские избиратели торпедировали соглашение, принятое в Ницце, и решение о расширении ЕС как нарушающие права Ирландии и угрожающие ее суверенитету. В Германии христианские демократы все активнее говорят о необходимости поддерживать национальную идентичность и культуру. В Великобритании тори потерпели сокрушительное поражение, однако их программа – сохранение государства и нации, а также фунта стерлингов как национальной денежной единицы – пользуется поддержкой большинства населения. Нарастающее сопротивление в Европе должно получить отклик по эту сторону Атлантики[176].

Особенно заметен кризис европоцентризма, если исследовать его с позиций различения культуры и цивилизации. Культура и цивилизация отличаются, прежде всего, по своим функциям. Культура есть процесс самоопределения человека и создания им различных ценностей. Цивилизация как социокультурное явление характеризует, прежде всего, массовое внедрение ценностей материальной и духовной культуры в социум. Например, многие культурные ценности были впервые созданы тысячелетия и столетия назад (хлебоуборочный комбайн, подводная лодка, вертолет и др.). Однако их широкое применение в социум произошло лишь в ХХ веке, в эпоху технической цивилизации. Цивилизация «моложе» культуры, а значит европоцентризм не может претендовать на общемировой характер.

Таким образом, сторонники европоцентристской модели мира не могут претендовать на особое положение Европы, в частности, потому, что до сих пор остается не проясненной ситуация с общечеловеческими ценностями. В свое время было исписано много страниц, где они воспевались на все лады, как сейчас обнаруживается, в угоду корыстным интересам и политическим амбициям тех, кто уже сошел с политической сцены. Но запущенная идея продолжает функционировать, превращаясь в пошлые лозунговые фразы, которыми прикрываются подчас самые различные группы, партии и движения. Общечеловеческие ценности могут быть истолкованы в возвышено банальных констатациях: к ним будто бы относится все, что является ясным и понятным для всех стран и народов. Вряд ли можно согласиться с утверждением, что «общечеловеческие ценности являются высшим критерием для всех остальных ценностей, что они выступают условием существования общества в целом, что культивирование «общечеловеческих ценностей в каждой национальной группе ведет к их сближению», что «принцип приоритет общечеловеческих ценностей – не просто благое пожелание и красивая фраза, а аксиологический императив…, без осуществления которого человечество прекратит свое существование»[177].

Однако, как полагает часть исследователей, в современных социумов выбора нет, либо уходи, либо делай, как велит Западная мировоззренческая система, вся мощь произведенного мира которой вращается вокруг внутреннего ядра, в конечном итоге организованного на достижение конечных целей «struggle for existence» «survival of the fittest» - выживания, возрастающего потребления и конечного доминирования над окружающим миром»[178].

Идеология экономоцентризма и технологического детерминизма, прагматизма и крайнего индивидуализма отжила свой век, на смену ей приходит идеология антропоцентризма. Человек, его материальное, физическое и нравственное состояние, возможность проявить свою индивидуальность становятся основным социальным индикатором прогрессивности или реакционности всех явлений и процессов современного мира.

В связи с этим снижается значение традиционных (технических и технократических) технологий и возрастает роль технологий нетрадиционных – информационных, социальных, интеллектуальных; определяющими факторами развития мирового и национальных сообществ становятся человеческий потенциал, социальный капитал и научные знания, осуществляется переход к информационной фазе развития мирового сообщества.

Доказательством кризиса европоцентризма является также и обострившиеся противоречия между западной культурой и восточной культурами. Однако специфика данной проблемы состоит в том, что само понятия «восточная культура» во многом носит амбивалентный характер, в частности, если рассматривать особенности китайской культуры и специфики ее влияния на русские традиции.

Некоторые ученые считают, что китайская традиционная культура является классической восточной, русская традиционная культура является культурой с наглядно выраженной восточной спецификой в сравнение с западной буржуазной культурой – обе они имеют между собой общие черты. К примеру, китайская и русская культуры выступают против погони за материальными наслаждениями, против антагонизма или войн между людьми, между человеком и природой, обе они пропагандируют дружбу и гармонию. В то же время, если на конкретном пути осуществления дружбы и гармонии китайская культура делает упор на ограничениях, которые накладывают нравственные отношения на их поведение, то русская культура делает упор на духовное очищение человека с помощью православия, на важность духовной жизни[179].

Еще один важный аспект, характеризующий европоцентризм состоит в нарастании процесса отчуждения. Многообразие форм деятельности человека позволяет ставить вопрос о разграничении понятий «отчуждение» и «формы отчуждения». Результаты человеческого труда отчуждаются в виде «предмета//вещи» имеющей двойное существование, с одной стороны, как конкретного овеществленного предмета, с другой, как идеальное представление. Кризис европоцентризма также подтверждается тем, что в социальной науке современности происходят важные изменения. «Объект/предмет» понимания и интерпретации – это то, что уже имеет смысл. То, что уже попало в «орбиту» человеческой деятельности; то, что может быть обозначено как «сфера культуры» («третья сфера» Н.А.Бердяева; - «третий мир» К.Поппера; - «идеальное» Э.В.Ильенкова; - сфера «третьих вещей» М.К.Мамардашвили).

Довольно красноречиво выглядит проблема кризиса европоцентризма с точки зрения видного исламского лидера Мохаммада Хатами: «Нередко мы сталкиваемся с тем, что в востоковедении к Востоку относятся как к объекту изучения, а не как ко «второму участнику диалога». Для того, чтобы действительно состоялся настоящий диалог между цивилизациями, совершенно необходимо, чтобы Восток стал подлинным участником обсуждения, а не оставался просто объектом изучения. Это именно тот важный шаг, который должны сделать Европа и Америка для осуществления проекта «Диалога цивилизаций». И если сегодня великие цивилизации Азии видят себя в зеркале Запада и узнают друг друга при посредничестве Запада, в не столь отдаленном прошлом таким же зеркалом для Запада служил ислам. Он был тем зеркалом, в котором Запад мог видеть свое собственное прошлое и свое философское и культурное наследие. Хорошо известно, что ислам, испытав глубокое влияние греческой цивилизации, сыграл роль посредника и познакомил европейцев с достижениями мысли и философии греков»[180].

Проблема ценностных изменений на Западе – ведущая тема многих исследований. В качестве основного достоинства Запада всегда признавалась осуществленная им индивидуализация – формирование свободного, автономного и ответственного индивида. В 30-е годы прошлого века, в пик перехода Запада к массовому производству, гордость Запада – автономный индивид был вытеснен массовым индивидом, усредненным продуктом неоднородной, но по-своему – в плане своего тяготения к упрощенным образцам культуры – гомогенной массы, создаваемой массовым производством. Теперь источником омассовления являются СМИ, телевидение с характерными для него стандартизированными формами превращения любой проблемы, действительно заботящей людей, в товар и развлечение. Согласно Бауману, индивидуализированному обществу присущи три характерные черты: утрата человеком контроля над социальными процессами; незащищенность его пред переменами, которые он не в состоянии контролировать и перед ситуацией неопределенности, у которой он должен жить; следующая отсюда неспособность человека к планированию и достижению долговременных целей, жизненных стратегий и подмена их немедленными, пусть и не столь существенными результатами. Бауман фиксирует появление индивида, которого было бы уместным назвать «негативным» -отщепившимся от социальной ткани, от мысли о «другом», от ощущения, что «свобода кончается на кончике носа другого», лишенным чувства солидарности и ответственности, ставящим только краткосрочные задачи[181].

Именно в современных условиях ярко проявляются все признаки кризиса европоцентризма как оплота потребительского общества. Действительно, современное общество не укладывается в традиционные европоцентристские стандарты. Современный социум многолик. Его выбор не линеен, не ограничен в прежней мере структурами и нормами, такими, как гражданское общество, государство, класс, семья, право, мораль, контракт. Его представления подвижны, ситуативны, иррациональны[182].

Для характеристики европоцентризма важно учитывать, что слепая, внешняя сила действия общества на индивидов может быть понята и как деполитизация, и как десоциализация, когда сознательная, рациональная, имеющая цель деятельность как индивида, так и государства сведена к минимуму. Не контролируя своего настоящего, человек не может представлять или планировать будущее и, добавим, ясно осознавать свое прошлое. Социальная реальность стала казаться квазиприродной, неподвластной человеку. Индивидуализированное общество складывается не усилиями индивидов по обособлению, а действием объективных сил и процессов, среди которых первоочередное место занимает глобализация. Последняя подменяет универсализацию и снижает способность, как отдельных обществ, так и индивидов контролировать ситуацию[183]. Как резонно отмечают отечественные политологи, например, «… либерализм (то же самое может быть сказано и по поводу других идеологий) – это не просто группа политических концепций, а система их интерпретации»[184].

Глубокие ценностные изменения в западном обществе затрагивают все сферы жизни. Основная черта индивидуализированного массового общества – индивидуализация без производства индивидуальности, личности, формирование эгоистического индивида, думающего только о себе самом. Новый индивид становится источником фрагментации общества и воспринимает даже события своей жизни как совокупность не связанных между собой эпизодов. Многие люди на Западе сегодня могут сказать, что они прожили множество разных жизней вследствие фрагментации и недостижимости целого, и что это объективно почти непреодолимо, и с трудом преодолевается усилиями сознания. Совокупность эпизодов становится не только историей личной жизни, в которой, в лучшем случае, имеется «биографическое разрешение системных противоречий», но и историей самого общества. Жизнь все больше становится миром разных миров, и цельный человек в ней возможен, если он научится жить в них одновременно, сумев их до некоторой степени гармонизировать. И это – вряд ли задача массового человека[185].

Однако потребительский стандарт по-прежнему является одним из ведущих факторов поведения людей. Например, один из исследователей З.Бауман в книге «Глобализация. Последствия для человека и общества» характеризует новый, присущий сегодняшнему Западу, тип консьюмеризма: сегодня «имя потребительской игре – не столько жадность к приобретательству и владению, не приобретение богатства в его материальном осязаемом смысле, сколько страсть к новым, доселе не испытанным ощущениям. Потребители – это в первую очередь коллекционеры ощущений; они собирают вещи лишь во вторую очередь, как следствие «желание не желает удовлетворения. Напротив, желание желает желания»[186].

Можно согласиться с мнением В.Миронова: «Мы переживаем конец осевого времени. Оживление религиозного фундаментализма как на Востоке, так и на Западе свидетельствует об инфляции осевых религий. Из величайших факторов обуздания мстительности они превратились в катализаторы раскола и столкновения народов»[187]. Продолжая мысль Миронова важно отметить, что происходит духовный переворот небывалого доселе масштаба. Время, бывшее до этого круговым, разрывается в прямую линию.

Современные исследователи мировых тенденций отмечают: «Мы убеждены, что, несмотря на все попытки Запад распространить присущие ему формы социальных и политических отношений в планетарном масштабе, в обозримом будущем в странах периферии не появится ничего похожего на западные демократические режимы»[188]. Действительно, сегодня западный мир начал осознавать неудачу своих цивилизационных усилий однако пока не ощущает серьезной опасности, исходящей от периферии.

Таким образом, примеров преобразования периферийных обществ по западному образцу история не знает – были лишь случаи «расчистки» территорий для строительства обществ западного типа с нуля. Иными словами, у нас нет убедительных подтверждений самой возможности позитивного, взаимообогащающего взаимодействия культурных систем различного цивилизационного происхождения[189].

Почему же западные ценности не могут утвердиться в незападных странах? Причины этого, на наш взгляд, кроются в самой природе западных ценностей. Граждане западных стран, оказываясь вне границ западного мира, преимущественно преследуют свои личные интересы, а не стремятся к изменению социального строя периферийных обществ ил к созданию внутри них относительно замкнутых сообществ. Формирование гражданского общества в «третьем» мире является целью западных государств, но не их граждан. Движимые индивидуализмом, исполненные толерантности и не ставящие перед собой недостижимых целей, они подсознательно ощущают то, что до сих пор не осознали западные правительства: переделать иной, чуждый им мир невозможно. Они не стремятся изменить мир – им достаточно менять самих себя. Для носителей неиндивидуализированного типа поведения достижение собственных целей немыслимо вне сообщества себе подобных.

Приходится признать, что сегодня у западного мира нет не только действенного «орудия наступления», но и адекватных средств обороны. Как уже говорилось, идею равенства и концепцию гражданского общества порождает лежащий в основе западной системы ценностей принцип индивидуализма. Однако в последние десятилетия на Западе налицо явное увлечение следствиями на фоне пренебрежительного отношения к причинам. В результате распространение ценностей гражданского общества и толерантности вступает в противоречие с принципом индивидуализма.

Начало XXI в. неизбежно станет для западного мира периодом изживания многочисленных иллюзий, порожденных десятилетиями его доминирования. Западу придется осознать, что даже при имеющейся экономической и военной мощи у него остается все меньше возможностей влиять на периферии. Более того, налицо эрозия его социальной и политических структур. Важнейший урок завершившегося столетия заключается в том, что демократическое гражданское общество западного типа не может быстро утвердиться в планетарном масштабе (хотя десять лет назад декларировалось как раз обратное). Поэтому сегодня, когда усиление экспансии способно привести лишь к ослаблению западного мира, необходимо остановиться и сделать выводы из накопленного опыта. И хотя попытки затормозить прогресс бессмысленны, эта остановка, возможно, помоет найти правильный путь – ведь конфликт в любом случае намного опаснее, чем временное затишье.

Можно говорить о том, что современное утверждение о «конце политики» (Ф.Фукуяма) достаточно точно фиксирует ситуацию кризиса интерпретаций политического мира. В точке кризиса различные направления совпадают (либеральный национализм), сходятся в единое целое, отождествляются и перестают различаться (глобализация). В данном случае экономическая глобализация – политическая локализация становятся взаимообратимыми явлениями политического мира. Глобализация/локализация («глоколизация З.Бауман, Р.Робертсон») оказываются предельными способами актуализации объективного смысла существования политического мира, когда реализованы все цели человеческого существования[190].

По мнению многих ученых, Запад в большей степени обделен чувством равноправия исторического процесса, поэтому его первенство в глобализации, его гуманитарная интервенция так опасны и так болезненны для всех. Мы обращены к личному самоосознанию, но нам не свойственна западная исключительность индивидуальности, так же, как нам не свойствен западный социальный порядок, понятый как общественный договор. Мы тяготеем к коллективному единству, но не готовы принимать самоотчуждение в коллективе с утратой личностного начала, что так присуще Востоку с его нерасчленимой социальной целостностью. «Нам внутренне ближе устремление от личного к коллективному – осознавая собственную индивидуальность, мы устремляемся к общим задачам и идеалам. Нам ближе сама устремленность, и сохраняющая нас как личностей, и отторгающая коллективность нашего Я, а не преобладание того или иного начала»[191].

Это означает, что естественный процесс сообщественного существования человечества, использующий в качестве главного параметра искусственной системы управления биологический параметр – нравственность – должен быть запущен искусственно. Кажущаяся парадоксальность этого вывода – свидетельство сложности практического разрушения этой «вековой» проблемы обеспечения достойного существования человека в составе общества. В этом и будет заключаться процесс самоорганизации[192].

Много проблем, которые доказывают кризис европоцентризма и глобализма как ведущих концепций универсализма, проявляются в попытках создания единой конституции. Дело в том, что называют «Конституцией», вступает в противоречие не только с либерально-демократической теорией конституционного права, но и с политической практикой западных демократий. Не случайно еще в 90-е годы минувшего века, в ходе дискуссий о будущем европейской интеграции, ведущие западные правоведы отрицали самую возможность создания общеевропейской конституции. Ибо любая демократическая конституция возникает в ходе реализации народовластия. Предпосылки легитимности любой демократической конституции – наличие народа-суверена, эту конституцию принимающего. Однако пока что единого «европейского» народа-суверена не существует.

Второй спорной с точки зрения конституционного права аспект: история западных государств показывает, что демократические конституции создавались, как правило, с целью сдерживания абсолютной государственной власти, определения ее полномочий. Компетенции власти ограничивались, она ставилась под парламентский контроль, и была обязана отчитываться перед своими гражданами. Подобные – присущие любой западной конституции – черты не выражены в Европейском конституционном договоре с необходимой четкостью. И более того – вместо усиления роли Европарламента реально усиливается роль Еврокомиссии. Ибо конституционная инициатива исходила не от народов, и создают конституцию в данном случае не они – ее создают национальные лидеры и евроэлиты, будущая европейская «власть»[193].

В расширившемся Евросоюзе столкнулись различные целевые ожидания и представления о его задачах и политике. Для новых, восточноевропейских стран «европейская идея» не имеет такого фундаментального значения, как, например, для Франции. Многие из них устремились в ЕС лишь для того, чтобы иметь возможность противопоставить себя России, не оказаться «между фронтами». Это «фронтовое» антироссийское мышление, привнесенное ими в Европу, не находит отклика в «старых» европейских странах, особенно перед лицом новых угроз. Представления о борьбе с этими новыми угрозами также разнятся. В то время как «старые» маститые члены ЕС традиционно делают ставку на дипломатию, новые члены, не разделяя щепетильности стран «европейского ядра», на правах младших партнеров с восторгом принимают участие в американской balance-of-power-policy. Сомнительные перспективы для «общеевропейской» внешней политики[194].

После распада Советского Союза в Восточной Европе наблюдается смена систем в таком масштабе, которого до сих пор еще не знали — перемена одновременно политического, правового и экономического порядка. Эта перемена, затрагивая почти все области жизни, заставляет людей заново осмыслить их основную ориентацию, вообще их обыденные и знакомые ориентиры и нормы мышления. Таким образом эта перемена становится философской проблемой[195].

Одно из основных предвестий кризисных трансформаций в первых работах по философии кризиса - ощущение ограниченности мирового пространства. Европейское человечество ощутило ограниченность территории, возможностей, перспектив. Естественно, что изначально это не могло восприниматься иначе, как посягательство на законные права Европы и европейцев. Однако XX в. решительно освоил это общее мировое пространство, вернув бесконечность с идеей глобальности.

Постепенно во многих странах «… пришли к осознанию того, что бездумное доверие к западным теориям приводит к неполному, даже искаженному пониманию местных культур и их представителей. Постепенно в странах «третьего мира» приступили к созданию индигенных теорий, «стремящихся взглянуть на группу глазами ее членов» и учитывающих социальный и культурный контекст – ценности, нормы, систему верований конкретной этнической общности»[196].

Кеннет Миног в журнале «Нью Крайтирион» пишет: «Пускай современный релятивизм утверждает равноправие всех культур», - «… никто, разумеется, всерьез в это не верит. В отличие от технологической сферы моральное неравноправие культур особенно заметно на примере положения женщин. Только Запад сумел отменить рабство. Однако характерной чертой современного декора – возможно, порождением пресловутого «триумфализма» -является требование к нам нигде и ни при каких обстоятельствах не превозносить преимущества европейской цивилизации, несмотря на то, что многие миллионы людей жаждут оказаться под ее сенью»[197].

В наше время существуют и сохраняются культурные особенности многих народов мира. Есть народы, не знакомые с наследием европейской культурной традиции, что не мешает им продолжать свое существование в их замкнутом культурном пространстве. Однако в современных условиях определяющее значение может иметь культура, способная объединить мир в глобальном развитии. Предшественницей такой культуры стала западноевропейская культура Нового времени, в которой уже были заложены зачатки грядущего обобщения и объединения: каноны современного научного познания, государственного и политического устройства, развитие техники как одной из основных движущих сил общественного и экономического процесса и пр. Однако появляются и кризисные симптомы.

В связи с этим в Европе новая волна интереса к проблематике больших социальных групп возникла в 70-е годы как ответ на лево-радикальные выступления, прокатившиеся по миру, и как критика американской социальной психологии за ее «асоциальность»[198]. Тем не менее, «социальные психологи убедились в невозможности «импорта» из США многих социально-психологических концепций. Так, среди множества различий между культурами Запада и Востока, которые в наибольшей степени повлияли на то, что результаты, полученные американскими исследователями, оказались нерелевантными в других культурах, в качестве стержневых следует выделить два: отношение к соответствию и отношение к контексту»[199]. Как отмечают ученые, «вообще, возрождение европейской социальной психологии после Второй мировой войны и завязавшаяся дискуссия между европейской и американской традициями – одна из значимых примет развития науки в ХХ столетии»[200]. Обвинение американской традиции в позитивизме вообще стало общим местом в работах европейских исследователей в последующем соответствующая критика принимает еще более острый характер, причем позитивистская ориентация прямо увязывается с традиционным для американской психологии бихевиоризмом, не менее традиционным индивидуалистическим подходом. Однако, как отмечает А. С. Панарин, «… в культуре действует жесткий принцип: нельзя сохранить и законсервировать то, что утратило статус ценности»[201]. Таким образом, постепенно формируется жесткий базис для мирового глобализационного развития, осуществляемого за счет исчезновения отдельных культур, нещадной эксплуатации неразвитых стран.

В современных условиях уже многим исследователям становится совершенно очевидно, что парадигма европоцентризма, как однолинейного процесса, завела человечество в тупик. Необходима смена геополитической, социально-политической, идейно-нравственной парадигм развития современного мира.

Исходя из этого, можно отметить, что онтологические корни глобализации на самом деле не всегда совпадает с тем, как преподносится это явление политиками. Тем не менее, наметившиеся в предшествующий период истории тенденции к усилению единства в развитии мировой цивилизации приобрели уже ко второй половине двадцатого века новое качество. Технологическая деятельность человека обусловила появление глобальных проблем, включая угрозу экологического, демографического и т.д. кризисов.

Совершенно справедливо отмечается, что «как только ЕС двинется на восток, наступит крах. Невозможно управлять из Брюсселя двадцать одной страной, разве что Брюссель приобретет власть наподобие той, какую правительство США имеет над пятьюдесятью американскими штатами. Пускай холодная война выиграна, война с глобальным социализмом еще не проиграна»[202].

Как видим, великодержавная трактовка динамики мирового развития принципиально уязвима. Во-первых, в культурно-историческом плане, поскольку многие страны имеют более давнюю историю и традиции: «в отличие от народов Европы и Азии, где каждый камень дышит историей, американцы, - пишет М. Лернер, - это вообще народ без прошлого. Жить без истории - значит первым делом обходиться... без сложных мотивировок и тонких нюансов духа»[203]. Во-вторых, сам факт планетарного лидерства США и однополюсного мира противоречит концепции биполушарности, которая разделяется учеными различных отраслей научного знания.

Таким образом, как показывает исследование, мир не приемлет и сопротивляется унификации и глобализации. Недавние протесты антиглобалистов во время конференции Всемирной торговой организации в Сиэтле в 1999 г., гибель демонстрантов в 2001 г. в Генуе - возможно, лишь первые жертвы в войне против унификации и глобализации. Сегодня многие поздравляют США как победителя в холодной войне и нового «гегемона». Но не исключено, что завтра США станут главной мишенью естественных тираноборческих порывов народов.

Выводы.

1. Устоявшийся европоцентризм как одна из самых распространенных универсалистских тенденций является следствием целенаправленного искажения исторического прошлого для оправдания агрессивной политики так называемых «демократических» стран по отношению ко всему «неевропейскому миру».

2. Кризис европоцентризма и появление новых попыток универсализации мирового пространства является закономерным явлением, поскольку в его основе находится пренебрежение историей, менталитетом и традициями огромной части человечества.

3. Одной из причин кризиса европоцентризма, которая все больше выдвигается на первый план, становится неизбежное соперничество между субъектами глобализации, потому что в основе их политики находится потребительский принцип развития.


   
 
  • Опубликовано: 3 марта 2015 /
  • Просмотров: 13294
  •  (голосов: 1)
Выбор работ
Реклама
О нашем учебном сайте

Для всех студентов и даже нерадивых,

Для умных аспирантов и девушек красивых,

Для тех, кто изучает языки,

Для всех, кому нужны курсовики

(дипломы, авторефераты, диссертации),

Для будущих философов, психологов, юристов,

Для правоведов, сварщиков, экономистов,

Для всех, кто к знаниям стремится,

Учебный добрый сайт ну очень пригодится.