Есть ли будущее у русской цивилизации?

Чуждые бури «бунташного века»

Великий и, пожалуй, самый трудный для русского мира XVII век сравним разве с XX столетием. Этот период, характеризующийся взлетом национального самосознания, вошел в историю как «бунташный век». Новый век начался Смутой — первой в России гражданской войной. Чадный дым Смуты озарен подвигом нижегородского ополчения под предводительством Минина и Пожарского. Подъемом национального самосознания объясняются и подвиги землепроходцев, которые слились в единый вненациональный подвиг, выведший Россию на берега Тихого океана. Конец века оглашен предсмертным криком протопопа Аввакума из горящего скита — «его голосом, его словами плакала вся уходящая Русь, та Русь, что должна была погибнуть во имя новой рождающейся в огне и крови России». Завершился век стрелецким восстанием. В июне 1698 года, когда Петр I находился в заграничном путешествии, четыре стрелецких полка, несших пограничную службу, возмущенные его политикой, разрушающей устои народной жизни, двинулись из Торопецкого уезда на Москву. Стрельцы хотели поднять московский посад, перебить бояр, разорить Немецкую слободу — главный, по их мнению, источник распространения заразы, и вручить власть царевне Софье или какому-нибудь другому «доброму» государю. Под стенами Новоиерусалимского монастыря на Истре восставших разгромило регулярное войско под командованием генерала Гордона. Между смутой начала века и 1698 годом было несколько крупных народных волнений и десятки малых мятежей: «замятии» 1648—1650 годов в Москве, Новгороде и Пскове, когда «всколыбалася чернь на бояр»; «медный бунт» 1662 года; крестьянская война под предводительством Степана Разина; «возмущение» монахов Соловецкого монастыря 1668—1676 годов, отстаивающих духовные ценности национальной культуры, не признавших церковную реформу Никона и принявших мученическую смерть; знаменитая «Хованщина» 1682 года, когда стрельцы, переименовавшие себя в «надворную пехоту», целое лето правили Москвой.

Смутное время и другие бурные события века до основания потрясли все стороны русской жизни, сбросили излишек пассионарности. Настал период эволюционных перемен.

Переосмысление пройденного пути началось с духовной сферы. Христианизация русской жизни показала, что заимствование чужой культуры избирательно. Легче усваивается новое, не затрагивающее духовные ценности.

Духовная культура делится на событийную и обиходную. Событийный слой отражает небывалость, поток новизны. «Обиходный слой составляет фундамент слоя событийного. Обиход слагается из "прописей", из принятых каждой социальной и культурной формацией аксиом, трактующих о добре и зле, о жизни и смерти, о прекрасном и безобразном, определяющих поведенческие структуры, нравственные и эстетические запреты и рекомендации. Обиходный слой весьма консервативен; он меняется гораздо медленнее, нежели событийный».

Христианизация затронула обиходный слой культуры — мир духовных ценностей. На выработку новых форм духовной жизни ушли столетия, но не все они оказались жизнеспособными. Во время царствования Алексея Михайловича, которого современники воспринимали как реформатора, впервые в российской практике началась ревизия обихода. В обиходной культуре произошли коренные и необратимые перемены. Народная жизнь пошла в непредсказуемом направлении.

Сложилось новое религиозное течение — «ревнители благочестия». Лидерами движения стали Иван Неронов, Стефан Вонифатьев, Аввакум, Никон (до патриаршества). Все это люди из ближнего окружения молодого царя Алексея Михайловича. С 1645 по 1652 год эта группа руководила церковной политикой и официальной культурой всей страны. Правда, единство ревнителей благочестия сохранилось ненадолго. Обнаружились два противоположных подхода к ревизии русской жизни: одни стали сторонниками европеизации России, другие отстаивали самобытную национальную культуру.

Для усвоения новых идей необходимо просвещение. Боголюбцы (так себя называли «ревнители благочестия») широко использовали возможности книгопечатания. Ввели личную проповедь, которой уже несколько веков не было в русской церкви. От обучения отдельного, конкретного человека боголюбцы перешли к обучению всего народа — к проповедям в храмах, на улицах и площадях. Одна из пропагандируемых ими идей состояла в изменении христианской трактовки смысла жизни. Боголюбцы не звали людей в скиты и монастыри. Они предлагали «спасаться в миру», совершенствуя земной быт: заводили школы и богадельни. Получила новую поддержку и идея нестяжательства. Стефан Вонифатьев и Аввакум выступили против епископата: в крепостной зависимости от него находилось 8% населения России. Разногласия возникли при обсуждении проблемы человека. Ее рассматривали с двух разных точек зрения: с позиции духа и интеллекта. Когда царь Алексей Михайлович стал претендовать на исключительное право, тогда еще помнили концепцию царской власти Ивана Грозного, Аввакум «устроил» тираноборческий бунт — «бунт человека, который не признает за царем право на исключительность». Аввакум, исходя из древней традиции национальной культуры, выступал за нравственное совершенство человека и в этом смысле не признавал иерархического строения общества. В нравственном смысле все люди — «от царя до псаря» и от выпускника Киево-Могилянской академии до безграмотной крестьянки — равны.

Аввакум видел в человеке человеческое, подчеркивал его величие и силу духа: чтобы совершить подвиг, нужно быть прежде всего человеком. Сосланный в Пустозерск, за тысячи верст от столицы, где его содержали в яме — земляной тюрьме, в тяжелейших условиях, Аввакум сравнивал себя с сотворенным Адамом, первым человеком, до его грехопадения. Адам — это микрокосм: тело его — от земли, кости — от камня, кровь — от моря, дыхание — от ветра. «И бысть Адам царь всем землям и птицам небесным и зверем земным и рыбам морским, и самовласть дасть ему бог. И рече господь Адаму, глаголя: «Тебе работает солнце и луна и звезды, и птицы небесныя и рыбы морския, и птицы и скоты и гади». В челобитной царю Алексею Михайловичу в 1669 году он пишет: «Видишь ли, самодержавие? Ты владеешь на свободе одною русскою землею, а мне сын божий покорил за темничное сидение и небо и землю. Ты, от здешняго своего царства в вечный свой дом пошедше, только возьмешь гроб и саван, аз же, принуждением вашим, не сподоблюся савана и гроба, но наги кости мои псами и птицами небесными растерзаны будут и по земле влачимы. Так добро и любезно мне на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти. Небо мое, земля моя, свет мой и вся тварь».

Для сторонников западной культуры главное в человеке не нравственное начало, а интеллект, внешняя мудрость. Они взяли за образец тип человека, не ощущающего в себе внутреннее величие и силу духа, а считающего себя обладателем истины, творцом истории.

Движение боголюбцев, после размежевания их взглядов на историю России, — это бунт низшего приходского клира, по достаткам и образу жизни не слишком отличающегося от посадских людей и крестьян. Низы стояли за старую веру, во-первых, поскольку она соединила ценности ведической культуры, которые народу удалось отстоять при насаждении христианства, с усвоенными ценностями из православия, и, во-вторых, посягательство на уже освященный веками обряд означало для них новое посягательство на весь уклад жизни, насилие и гнет.

Старую обиходную культуру вытесняли так называемые западники. «Новые учителя» выражали европоцентристское пренебрежение к русской культуре как таковой. Ее духовные накопления объявлялись не имеющими ценности. Отрицалось почти все: книги и профессиональная музыка, иконы, фрески и зодчество, навыки общения между людьми, одежды, праздники, развлечения. Анафеме предавались и событийная культура, и культура обиходная, вся национальная топика и аксиоматика, вся сумма идей, в соответствии с которыми жила страна, будучи уверенной в их незыблемости и непреходящей ценности. Причем цель этого отрицания — не эволюция, без которой в конце концов немыслима нормальная работа общественного организма, но забвение, всеобщая замена. В глазах «новых учителей» русская культура — это «плохая культура, строить ее нужно заново, как бы на пустом месте». Перемены в духовной жизни и способы реформирования имели для русской жизни трагические последствия: за ними последовали реформы Петра I. H. М. Коняев выделил некоторые характеристики данного процесса, которые многие историки почему-то стараются не замечать. Первое: никакой насущной нужды в проведении церковной реформы тогда не было: «православность и церковное благочестие находились в России на столь высоком уровне, что изумляли гостей нашей страны». Это подтвердил и Константинопольский патриарх Афанасий, побывавший в Москве в 1653 году. Второе: деятельность патриарха Никона не имела отношения к охране православности и церковного благочестия: «это он и вынудил восточных патриархов изменить свою оценку Русского православия», и те осознанно пошли на обман за щедрое вознаграждение. Третье: сама восточная церковь за прошедшие века сильно изменилась и перестала служить эталоном чистоты веры: Никон «почему-то позабыл вспомнить или не потрудился сообразить, что сама восточная церковь стала за эти века другой.

В обрушившихся на нее гонениях она приобретала не только доброе, но и злое». Правы были те «патриоты Русской православной церкви, которые полагали, что надо держаться старины, поскольку тогда, в старину, и было взято у восточной церкви лучшее и сохранено вопреки всем нововведениям». «И если бы вселенские патриархи действительно стремились к объединению церквей на основании чистоты начальной, "семисоборной" церкви, они должны были объединиться на основе обрядов Русского православия, поскольку семисоборная чистота сохранилась на Руси в наибольшей полноте, нежели ее сохранила сама восточная церковь». Четвертое: в церковной реформе, отторгающей ценности Русского православия, был заинтересован прежде всего сам царь: «власти (государь и его окружение) не были даже обмануты», они знали о мошенничестве. И когда патриарх Никон, «или осознав свои ошибки, или испугавшись катастрофических последствий их, действительно попытался дать задний ход в церковной реформе», он утратил доверие царя. Пятое, и самое страшное, — оценивать русскую культуру, историю и саму народную жизнь иностранной меркою стало с этого времени правилом: «и Алексей Михайлович, и его ближайшее окружение считало, что русских людей может судить любой заграничный авантюрист. Это уже не маска, а подлинное лицо пришедшей к власти династии. Вместо династии русских царей на троне оказалась династия поработителей русского народа».

Аввакум считал перемены в духовной жизни, произошедшие за тридцать лет царствования Алексея Михайловича, эпохальным переворотом. Защитники непреходящих ценностей национальной культуры с полным основанием восприняли царя Алексея Михайловича и его сподвижников как «прелагатаев» (соглядатаев, переносчиков чужого), которые «отеческое откиня... странное (иностранное) богоборство возлюбиша, извратишася».

Падение авторитета царской власти при первых Романовых, ее «расцаревщина» стали своеобразным симптомом социальной активности. Царь Алексей Михайлович, поддерживая прелагатаев, вряд ли ожидал, что они нанесут удар и по его самодержавию, причем более разрушительный, чем тираноборческий бунт Аввакума, его сторонников и последователей. В концепции царской власти Ивана Грозного — царь — бог земной, ему все подвластно, в том числе и духовная жизнь. Церковники решили предъявить свои претензии царской власти, обвинив ее в преступлении против представителей власти духовной. 1652 год называют годом «апофеоза православия». Романовы, пытаясь придать своему самодержавию большую «истинность» и значимость, всячески подчеркивали свое родство с Иваном IV (по линии первой жены Ивана Грозного — Анастасии Романовны Захарьиной-Юрьевой — Алексей Романов приходился внучатым племянником царю Федору Ивановичу). Хотя родство оказалось мнимым, Романовым пришлось отвечать за преступление Рюриковича. Из Соловков в Москву привезли мощи митрополита всея Руси Филиппа Колычева, задушенного Малютой Скуратовым по приказу Ивана Грозного. В «государевой грамоте, вложенной на гроб страдальца», царь Алексей Михайлович молил Филиппа «разрешити прегрешения прадеда нашего». Русский царь впервые за весь период христианства «преклонял свой сан» перед церковью, публично приносил ей повинную. Чтобы понять суть происходящего, следует учитывать, что речь шла не просто о родстве семей, а о династиях правителей России, одна из которых (Рюриковичи) завершается, а другая (Романовы) начинается. Примечателен и выбор Романовыми фамилии — ради достижения верховной власти они изначально были готовы на любые «прегрешения»: братья могли называться Никитиными. Они были сыновьями Никиты Романовича Захарьина-Юрьева. Но взяли для фамилии имя не отца, а деда: «Федору Никитичу Романову (патриарху Филарету) хотелось, чтобы династия будущих царей начиналась от царицы Анастасии. Хотелось, чтобы все помнили, что они были рождены братьями (двоюродными) последнего царя из династии Калиты. И все это верно, за исключением того, что новая династия начиналась от царицы. Нет. Она начиналась возле царицы»'. Ради укрепления престижа династии и преклонил царь Алексей Михайлович Романов свой сан перед церковью. Но Никон истолковал это по-своему — решил, что пришло его время, пора применить на Руси римский вариант — поставить власть патриарха над царской властью.

В апреле 1652 года освященный Собор выбрал его на патриаршество. Это избрание было необычным и драматическим. Никон несколько раз наотрез отказывался от «великого архиепископства». В этом не было ничего необычного: так предписывал этикет. Но Никон пошел дальше предписаний этикета, он добился того, что участники Собора во главе с самим царем (!) пали перед новым архипастырем на колени и «простерлись ниц». После этой театральной (а для самолюбия самодержца роковой) сцены Никон уступил — при условии, что царь, бояре и архиереи будут «слушаться его во всем», признают его беспрекословную власть в «духовных делах». Царь дал согласие.

Негласное первенство церковного пастыря уже существовало при Михаиле Романове: патриарх Филарет, отец молодого царя, фактически являлся главой государства; сын, осознавая свою слабость как правителя государства, добровольно уступил ему власть. Но Алексей обладал и волей, и сильным характером. Поэтому предусмотрительный Никон, дабы придать законную силу вырванному у царя согласию, ввел упоминание о царском обете в печатный Служебник 1655 года. Он во второй раз переступил порог дозволенного. На несколько лет в Москве установилось двоевластие — царя и «великого государя» патриарха Никона (этот титул он присвоил себе также с ведома Алексея Михайловича в 1653 году). В новом раскладе властных полномочий на первое место ставилась власть патриарха, светская власть была производной от нее. Для пущей наглядности новой реальности патриарх Никон прибег к сравнению двух светил: «Солнце нам показа власть архиерейскую, месяц же показа власть царскую, ибо солнце вящи светит во дни, яко архиерей душам, меньшее же светило в нощи, еже есть телу. Яко же месяц емлет свет от солнца, и егда дале от него отступает, тем совершеннейши свет имать, такожде и царь: поемлет посвящение, помазание и венчание от архиерея». Такого в Русском государстве не бывало. Никон утратил чувство меры.

Новая расстановка в структуре властных сил не устраивала царя и дворянское сословие. Она разрушала восстановленную после Смуты систему высшей власти; духовная власть могла быть рациональной лишь как один из элементов этой системы. Против теократии взбунтовалась и церковь: значительная часть белого духовенства не приняла церковную реформу. На Руси вспыхнул огонь раскола. В 1658 году Никону пришлось покинуть патриарший престол.

В свете новых исторических исследований, свободных от влияния культа Романовых, поведение патриарха Никона похоже на хорошо продуманную провокацию. Установление на Руси патриаршества означало обретение страной духовной самостоятельности. Произошло это 25 января 1589 года, в один из последних годов правления династии Рюриковичей. Однако отношение новой династии к духовной самостоятельности России совершенно иное. Патриарх Никон вряд ли об этом догадывался. «Триста лет правления Романовых, пришедших на смену Рюриковичам, по сути, были столетиями борьбы новой династии с духовной самостоятельностью и своеобразием Руси. Триста лет пытались Романовы переустроить Русь по западному образцу, перелицевать ее духовность на протестантский лад. И поразительно, но все этапы этой борьбы зримо обозначились в отношении Романовых к патриаршеству... Вспомним, что патриархом стал сам основатель династии — Филарет Романов. Первый раз в этот сан его возвел самозванец, еврей Богданко. Второй раз — собственный сын. Вспомним, что второй царь из дома Романовых, Алексей Михайлович, вступил в открытую борьбу с патриархом и сослал в ссылку патриарха Никона. Сын Алексея Михайловича, Петр Первый, вообще отменил патриаршество и попытался реформировать Православную Церковь на протестантский лад... Исправить ошибки предков попытался император Николай Второй. Существует предание, что он изъявлял желание, передав трон преемнику, стать патриархом. Это не осуществилось. Патриаршество было возрождено только после падения династии Романовых».

Итак, боголюбцы подвергли обиход ревизии, надеясь очистить его от христианских извращений, отторгнутых национальной культурой, и приблизиться к ее почвенным истокам. Но завершилась ревизия обиходной культуры реформой патриарха Никона — отрицанием не только всего национального, но и того, что составило основу русского православия, — самостоятельного направления в христианстве. В сфере религиозного сознания произошел новый раскол. Против реформы Никона выступила не только часть духовенства, но и народные низы. Сторонников Никона обвинили в вероотступничестве. Соловецкие иноки пришли в «возмущение», они отождествляли вероотступничество с покушением на национальную историю. Царские войска осадили монастырь, но прочность его стен и стойкость защитников выдержали многолетнюю осаду. Их погубил предатель: один из монахов провел царских погромщиков в осажденный монастырь потайным ходом. Но для русского царя, предавшего устои народной жизни, падение оплота сопротивления имело роковое значение. От расправы над соловецкими монахами до смерти царя Алексея Михайловича прошло всего шесть дней, и царь умер, так и не узнав об этом. Его наследника, царя Федора Алексеевича, постигла та же кара: после сожжения на костре Аввакума и его товарищей (узников сожгли, чтобы не тратить средства на строительство новой темницы) он прожил две недели.

Ревизии подверглось и понятие времени. В народной культуре господствовала идея круга, «коловращение жизни». Основополагающими единицами времени служили «круг лет» (16 лет) и «круг жизни» (144 года). Год слагался из раз и навсегда данных, повторяющихся элементов — девяти месяцев, месяцы из девятидневных недель и т. д. «Православное время складывается из двух, находящихся в разных временных плоскостях, циклов: постоянного, календарного — "богослужения времени", начинающегося 1 сентября, и переменного, ориентированного на лунный календарь пасхального цикла. "Богослужение времени" состоит из суточного, недельного и месячного кругов. Основу составляют службы суточного круга, в которые включается материал остальных кругов и пасхального цикла. В результате получается противоречивое единство многосложной циклической замкнутости "богослужебного времени" (два различных годовых цикла) и его исторической протяженности».

В православной историософии человеческое бытие трактовалось как эхо прошедшего, эхо тех событий, которые отождествлялись с вечностью. Церковный год — своеобразное эхо бесконечной череды годов, «обновление» этой череды. Обновление — не преодоление традиции, не разрыв с нею: оно предполагает движение не только вперед, но и вспять, постоянную оглядку на идеал, который находится в вечности и в прошлом, попытку приблизиться к идеалу. Чем ближе к оригиналу, тем человек совершеннее, чем дальше его «изображение» от оригинала, тем человек греховнее и ничтожнее. Основной принцип такой историософии: не человек владеет историей, а история владеет человеком. Исход истории предопределен светопреставлением. Главным является не то, что наступит в будущем, а определение момента, когда свершится светопреставление. Обреченность будущего лишала идею развития содержания. Культура есть сумма вечных идей, она не стареет, у нее нет срока давности, ей присущ вневременной и вселенский смысл.

«Новые учителя» не призывали возвратиться к трактовке времени, некогда выработанной национальной культурой. Они провозгласили нечто иное - идею о едином, «цивилизованном времени»; различие между вечностью и бренным существованием как бы упраздняется. События не находятся в зависимости от Бога, историю определяет человек. История есть память, а потому историей владеет человек, который в состоянии ее оживить, поставить себе на службу. Так «воскрешение прошлого» породило переориентацию на будущее. Менялось отношение к Страшному суду: в европеизированной культуре из предмета веры он стал предметом искусства. Воспринявшие новую культуру перестали думать о сроке светопреставления и готовиться к нему. Изменялось и отношение к настоящему: прежде настоящее воспринималось как эхо вечности и эхо прошедшего, теперь оно стало рассматриваться как зародыш будущего. Понятие «обновление» обрело современный смысл — накопление нового, преодоление прошлого. В таком понимании категорий времени и вечности таилась новая опасность: прежней культуре присуща любовь к настоящему, к земной реальности, и уважение прошедшего. Новой культуре свойственно пренебрежение настоящим, а преодоление прошлого вылилось в полный и решительный с ним разрыв.

В XVII веке зародилась идея быстротечности времени и боязнь промедлить, не успеть, не совладать со временем. Если при Алексее Михайловиче такая идея придавала течению жизни динамизм, то при Петре I она преображается в практику постоянных и поспешных реформ.

Реформа летоисчисления — одна из таких поспешных реформ. Русь испокон веку жила по своему звездному календарю. Изменение национального календаря имело прямое отношение к европеизации России: российский календарь приводился в соответствие с западным. Петр I вряд ли задумывался, что он укорачивает российскую историю более чем на 5500 лет. Петр I явно торопился. 1699 год по новому, европейскому летоисчислению числился в перечне «роковых» годов — на него выпадало возможное светопреставление. Под реальной, а не мнимой угрозой оказалось и самодержавие Петра: восставшие стрельцы, разбитые под Новым Иерусалимом, считали его «подменным» царем, «немчином», сыном Лефорта, недостойным престола. Они собирались «вырубить Кукуй» — источник заразы: вина за наплыв и непомерное влияние иноземцев возлагалась на так любимую юным царем Немецкую слободу. Москвичи переименовали ее в «Пьяную слободу». Там осело много «всякого европейского отребья». Именно Кукуй привил грубость нравов, которой отличалась компания Петра и дома, и в первом зарубежном путешествии.

Петр I спешил «истребить» 1699 год, вычеркнуть его из истории. Он менял все: жену, армию, страну. Вот хроника первых четырех месяцев новолетия 7208 года: 17 сентября, в день именин сестры Софьи, Петр I начал небывалый по жестокости стрелецкий розыск; 23 сентября царица Евдокия, мать царевича Алексея, насильно заключена им в монастырь без назначения содержания и прислуги; 30 сентября состоялась первая массовая казнь стрельцов. Пятерым стрельцам Петр лично отрубил головы. Массовые казни продолжались с 11 октября по 21 октября почти ежедневно. Стрелецкие полки ликвидировали, стрелецкое служилое сословие упразднялось, стрельцов разослали по разным городам и там записали в посадские люди; запрещалось принимать их на государеву службу.

Само русское время заменялось на европейское. На четвертом месяце новолетия (год начинался с 1 сентября), в середине декабря 7208 года, по привычному для Руси счету от Сотворения мира в Звездном храме, Петр I издал указ о перемене календаря и о непременном праздновании 1 января — первого дня начала «нового года и столетнего века». Столетний век — понятие историософское, используемое Западом. Его культурный смысл состоит в ориентации на неповторимость каждой эпохи, на динамизм развития, на будущее. Картина будущего столетия рисовалась всегда в радужной перспективе. Но для Руси данное понятие является чужим.

В тот день в Москве устроили пышные торжества. Царь со всем двором присутствовал на молебствии в Успенском соборе. Служил митрополит Рязанский и Муромский Стефан Яворский, «местоблюститель патриаршего престола, первенствующего архипастыря» и признанный вождь «латинствующих», который произнес проповедь о необходимости и пользе перемены летоисчисления.

Власти попытались заглушить «глас народа» колокольным звоном «сорока сороков» московских церквей, барабанным боем и музыкой шедших поутру 1 января в Кремль воинских частей, пушечной пальбой, треском фейерверков и потешных огней, шумом дворцового бала и народного гулянья у трех нарочно по этому случаю сооруженных триумфальных ворот, где для московских простолюдинов выставили столы с едой и бочонки с вином и пивом. В канун празднования дня 1 января, названного началом 1700 года нового летоисчисления, состоялись еще два небывалых для тогдашней Руси события: переодевание дворянства в западноевропейскую одежду («сперва повелел монарх платью сему быть венгерскому, но потом сие отменил, а указал носить мужескому полу верхнее саксонское и французское, а камзолы и нижнее немецкое, и женскому — немецкое») и знаменитое острижение бород.

Реакция традиционалистов, как и следовало ожидать, была резко отрицательной, поистине апокалипсической. Прошло всего четыре месяца с «новолетия» 1 сентября. Выходило, что Петр как бы «убил» текущий год, посягнул на самое время. В таком контексте учиненные им жестокие казни, насильственное заточение в монастыре жены и указ о бритье бород — совпадение не случайное. Они должны были исчезнуть в отвергнутом деспотом времени.

Желание самодержца обрить все мужское население вызвало очередной бунт. Не обошлось без публичной казни. Но и на лобном месте обреченные кричали: «Рубите наши головы, но не троньте наши бороды». Современному человеку нелегко понять существо дела. Но в Древней Руси говорили: «Борода дороже головы». Дернуть за бороду считалось настолько тяжелым оскорблением, что смыть его можно было только кровью. За вырванный в драке клок волос из бороды или усов по Русской Правде полагался штраф больший, чем за сломанную руку. И такое отношение к волосам характерно не только для русских. А. С. Пушкин приводит такой исторический факт: «Дернуть ляха или казака за усы все равно было, что схватить россиянина за бороду. Хмельницкий за все обиды, претерпенные им, помнится, от Чаплицкого, получил в возмездие, по приговору Речи Посполитой, остриженный ус своего неприятеля».

В старину верили, что мужская борода и женские косы обладают охранительными свойствами. Волосы на голове являются органами восприятия и накопления тонких энергий. У мужчин волосы-антенны настроены на так называемые Ян-энергии, вид космических излучений, который способствует становлению мужских качеств: воли и активности, решительности и рискованности, способности к рациональному логическому мышлению. Женщины больше нуждаются в Инь-энергии, которая способствует самоуглубленности, созерцательности и несет эмоционально-чувственное начало: мягкость и утонченность, доброжелательность и конформизм.

Распущенные волосы более восприимчивы к внешней энергии. Волосы, собранные на затылке в узел, не только уменьшают влияние на человека окружающей среды, но и способствуют его психологической концентрации на своем внутреннем мире. Длинная, сплетенная из трех прядей коса девушки, опущенная вдоль позвоночника, где расположено множество энергетических каналов, служит надежным оберегом.

Многое, о чем знали наши предки, ныне подтверждает и наука. Волосы не только принимают энергию из космоса, но и излучают ее. В них сохраняется информация об их хозяине. По химическому составу волос можно многое узнать о человеке — от наследственных особенностей до его привычек. Отрезанные волосы сохраняют со своим хозяином связь даже на расстоянии. Еще в давние времена постричь человека означало подчинить его: стригли рабов, осужденных, новобранцев, послушников, чтобы подчеркнуть их новый социальный статус, их подчиненность. У побежденных срезали волосы. В Славяно-Арийских Ведах сказано: «Состричь человеку волосы и сбрить ему усы и бороду все равно, что убить его».

Петр I, приказывая стричь бороды, затрагивал святое. Мужчины восприняли царский указ как покушение на их социальный статус, их свободу. Только этим можно объяснить поведение обреченных на лобном месте.

При Алексее Михайловиче, во время церковных репрессий, женщинам запретили, согласно христианским канонам, выходить из дома с непокрытой головой. Христиане объясняли, что платок на голове женщины является знаком власти мужа над женой. Но это не соответствовало понятиям русского человека, и дома все женщины продолжали ходить простоволосыми. На людях замужние женщины стали убирать волосы под повойник, кичку, шамшуру, платок, и вовсе не потому, что следовали церковным запретам, а чтобы уберечь свою энергетику и волосы от отрицательного воздействия извне. С XVII века вошло в обычай обязательно покрывать головы замужним женщинам. Девичьи головные повязки стали шире, опускались на брови и возвышались «на палец» надо лбом. Мир женщины ограничили домом. Петр I своим указом освободил женщин от этих религиозных запретов. Тотчас после новогодних торжеств русским женщинам было приказано открыть лица: «попечительнейший о благе подданных своих монарх повелел... чтоб впредь женскому полу иметь в честном обхождении с людьми совершенную свободу и чтоб как замужние жены, так и девицы ходили не закрываясь на свадьбы, на пиршества и на всякие публичные увеселения». Но освобождение женщины от христианских канонов не означало возврата к национальным традициям.

Чтобы понять поступок самодержца, нужно вернуться к проблеме веселья. При царе Алексее Михайловиче господствовала православная религиозная концепция, согласно которой веселье есть пребывание в состоянии зла, и с весельем боролись путем уничтожения скоморошества. Реформаторы проводили в жизнь иную концепцию: смех вовсе не греховен; между смехом и правдой нет противоречия. В мире смеха все равны. Национальные и религиозные различия здесь отменяются. Смеяться можно не только скоморохам, смеяться можно всем. Петр I взял направление на идеологическую реабилитацию веселья как равноправного и законного элемента общей системы культуры. Реформу веселья самодержец рассматривал как акцию первостепенную. Он внушал мысль, что веселиться можно всем, и внушал ее личным примером, причем иногда методами, весьма болезненными для окружающих. При Петре I Россия обрела не только военно-морской флот и новую столицу, она получила библиотеки, Кунсткамеру, Академию наук, парки и парковую культуру, а также новые одежды, новые манеры и новый стиль общения. Театр, появившийся еще при Алексее Михайловиче, стал общедоступным. Однако новый стиль общения невозможен без позволения женщинам «иметь в честном обхождении с людьми совершенную свободу» и ходить «на всякие публичные увеселенья». Поступок самодержца был продиктован не стремлением раскрепостить русскую женщину, а вводимым им новым порядком.

Празднование 1 января 1700 года как зарождения Нового года, первого года столетнего века, отрицало старый порядок и устанавливало новый. Новый праздник пришелся на время святок — русского зимнего карнавала. Но святочное веселье, вопреки ожиданиям властей, не заглушило ощущения грубого надругательства над знаковыми явлениями национальной культуры: в нем русские люди «увидели чудеса антихриста, явленные миру царем».

Наряду с изменением летоисчисления вводились подушная подать и рекрутчина. Ранее налоговой единицей считался крестьянский двор — первичное звено хозяйственной системы, теперь такой единицей стала душа (мужчина любого возраста). Упразднив стрелецкое войско, состоящее из воинов-профессионалов, новую армию формировали из крестьян. Прежде крестьяне в регулярной армии не служили. В рекрутчине и подушной подати чудилось нечто мистическое. Эсхатологические настроения охватили большую часть общества. Монарх, посягнувший на само время, вековые культурные обычаи и отечественную историю, не мог ценить и жизнь своего народа. И народ не простил ему этого: появилась легенда о Петре — антихристе. «Народ почитал Петра антихристом». Легенда — порождение не староверов, а всего «тяглового сословия, независимо от конфессиональных различий, плод размышлений русского мужика».

Должны иметься очень веские основания, чтобы в условиях обожествления личности самодержца в глубинах народных масс появилась легенда о царе-антихристе. Официальная история в течение столетий, со времени императрицы Елизаветы Петровны, независимо от политических режимов, внедряет в общественное сознание мысль о Великом Петре, царе-преобразователе, и замалчивает оценку современников. А современники называли его служителем зла.

Н. М. Коняев видит главную причину подмены героя в ярой антирусскости первого императора. «Не для того нужно противопоставить легендам и мифам правду о том же Петре Первом, чтобы очернить образ главного переустроителя русской жизни, а для того, чтобы избавиться от нелепого, много столетий подряд навязываемого нам убеждения, будто можно совершить что-то хорошее и полезное для страны, если ненавидишь ее обычаи, если осмеиваешь ее веру, если презираешь любое проявление русскости...»

Величие дел и тот ужас, который несло России правление Петра I, — «во многом из детства, из отрочества» царя. Потрясение, пережитое десятилетним ребенком «во время стрелецкого мятежа 15 мая 1682 года (тогда были убиты многие родственники матери юного царя, Натальи Кирилловны Нарышкиной), породило в душе подростка необъяснимую, почти подсознательную ненависть к русской старине, зачастую выливающуюся в отрицание вообще всего русского». Это неприятие русского усиливалось и за счет воспитания в окружении офицеров-иностранцев. Уже к двенадцати годам Петр приучился к алкоголю. Из детства и стремление Петра превратить Россию в нечто похожее на Германию.

«Петр Первый был, наверное, первым русским царем, который стал царем благодаря чудесному и роковому стечению обстоятельств — ранняя смерть оставшегося бездетным Федора, — и он оказался первым русским царем, которого не готовили к царскому венцу и который так фатально оказался не готовым к верховной власти».

Петр I не понимал, что Русский царь не только верховный правитель, но и помазанник Божий, священный чин, и потому обязан охранять национальную культуру и религию. При этом он проявлял двуличие. «Петр I не собирался отказываться от сана помазанника Божия, он хотел отказаться лишь от обязанностей, связанных с этим саном». «Все шаги по пути усмирения, подчинения, подавления Русской православной церкви были строго продуманы им». Петр I «вполне осознанно проводил губительные для православия и православного самосознания реформы». 17 мая 1722 года он издал позорнейший указ об отмене тайны исповеди. Церковные реформы Петра I «губительнейшим образом сказались на самой идее царской власти». Из Московского царства он построил необычную рабовладельческую империю, «где, в отличие от других стран, в рабстве оказался тот самый народ, который и создал своим трудом и кровью эту империю». «Хотя о русском рабстве и говорится немало, но как-то редко задумываются, когда, собственно, началось закрепощение русского человека. Отсчет начинают обыкновенно вести с 1590 года, пренебрегая той очевидностью, что хозяева поместий в конце XVI — начале XVII века владели лишь частью труда крестьян, населяющих их поместья. А подлинное закрепощение начинается при Романовых, и происходит оно именно тогда, когда в Европе начинается освобождение крестьянства». Примечательно, что «практически все народы Российской империи, кроме славян, при правлении Романовых сохранили свою свободу».

Петр I проявлял «поразительное ханжество и лицемерие»: «Создавая флот и замащивая русскими костями петербургские болота (на строительстве новой столицы погибло более 300 тысяч человек), проигрывая и выигрывая сражения, строя и срывая азовские города, насаждая изучение точных наук и искореняя духовное образование, основывая новые мануфактуры и разоряя прежнее хозяйство, он еще и глумился над русскими обычаями, русскими привычками, русской культурой».

Ханжество и лицемерие Петр I проявил и по отношению к собственному сыну Алексею Петровичу, став сыноубийцей. Кампанию по уничтожению сына Петр I развернул в 1715 году, не имея никаких объективных поводов для недовольства сыном. События развивались в такой последовательности. 12 октября 1715 года родился великий князь Петр, сын царевича Алексея Петровича и его супруги принцессы Шарлотты Вольфенбюттельской, будущий русский император Петр II. 29 октября того же года родился Петр Петрович — сын Петра I и Екатерины Алексеевны. 11 октября, накануне рождения внука, Петр написал письмо наследнику Алексею Петровичу с требованием «нелицемерно исправиться», но держал письмо у себя шестнадцать дней и публично вручил ему 28 октября, после похорон принцессы Шарлотты, во время поминок, за день до рождения своего сына Петра Петровича.

Наследник Алексей Петрович воспринял письмо императора «как приказ самоустраниться, каким-то образом самоуничтожиться, освобождая дорогу к престолу только что родившемуся младенцу». 31 октября царевич Алексей Петрович, законный наследник, мужественно отказывается от притязаний на престол и просит отца-императора отпустить его в монастырь. Такой вариант не мог устроить императора: «в царевиче Алексее видит страна избавление от тягот и несправедливости петровского режима. Алексей — надежда огромной империи, миллионов и миллионов людей».

19 июня 1718 года царевича Алексея Петровича начали допрашивать, и через неделю он умер под пытками в Трубецком раскате Петропавловской крепости. На следующий день, 27 июня, Петр I устроил бал, отмечая годовщину Полтавской победы.

«К сожалению, даже когда были опубликованы все документы, связанные с делом царевича Алексея, наши историки (за исключением, может быть, только М. Погодина и Н. Костомарова) более были заняты попытками оправдать Петра Первого, нежели анализом подлинных причин трагедии. Стремление вполне понятное. Эти историки, следуя в кильватере политики культа Петра, и здесь, заранее, априори переносили всю вину за дальнейшие события на Алексея, дабы нечаянно не бросить тень на монументальный образ Петра Великого.

Между тем мотивы антипатии Петра Первого очевидны и объяснимы. Алексей был сыном от нелюбимой, более того — ненавистной жены. И какие бы способности ни проявлял он, как бы терпеливо ни сносил упреки и притеснения, все это не имело значения для отца, не могло переменить его мнения о сыне.

В деспотически-самодержавном сознании Петра Первого личное легко сливалось с государственным, переплеталось, подменяло друг друга. В царевиче Алексее — сыне от ненавистной жены Евдокии Лопухиной — Петр Первый видел прежде всего то русское, духовное начало жизни, которое он стремился выкорчевать навсегда, по всей стране».

«Вопреки обычаю, праву и здравому смыслу, Петр Первый предпринимает отчаянные усилия, чтобы не допустить на русский престол не только своего сына Алексея, но и внука — будущего императора Петра Второго. Все силы измученного болезнью, впадающего в припадки ярости императора оказываются направлены на то, чтобы отобрать престол у русской ветви своей семьи».

По-новому проявилась в этот период и проблема письменного языка. Россия на равных правах входила в состав европейских держав, и ей предстояло стать конкурентоспособной во всех отношениях. До XVII века древнерусская культура не знала четких национальных границ. У восточных славян (русских, украинцев, белорусов, болгар и сербов) существовали единая культура, письменность и литературный язык; общими признаками характеризовались иконопись, музыка, церковный обряд.

Церковнославянский язык являлся общим для всех славян. Его строительству придавали первостепенное значение: он соперничал с латынью, греческим и французским, перед которым открывалась перспектива также стать наднациональным языком Европы. Весь XVII век шло строительство — совершенствование грамматики и красноречия церковнославянского языка.

Проблему письменного языка обострили два общественных процесса. Первый, внутрироссийский, — это ревизия русского православия. Сторонники реформы Никона правили старые книги и при этом допускали искажения. В культуре письма различались формы, выражающие бытие, и формы, выражающие предбытие. «Формы перфекта (грамматическая форма глагола, обозначающая, что действие закончилось в прошлом, а результат его длится в настоящем) выражают действие, ограниченное во времени, в то время как формы аориста (форма глагола, обозначающая мгновенное или предельное действие) и настоящего времени выражают действие, без отношения к границе во времени, и поэтому они одни способны выражать действие, имеющее по теоретическим представлениям христианской религии атрибут вечности». Латинствующие книжники (западники) не придерживались данной русской философско-филологической традиции и в своих переводах не соблюдали идеологических различий, закрепленных за разными глагольными формами, не различали «бытие» и «предбытие», бренность и вечность. Максиму Греку, афонскому книжнику, на судебном процессе предъявили именно такого рода (то есть грамматические) обвинения.

Вторая причина связана с контрреформацией, которая набирала силу в Восточной Европе. Католикам удалось искоренить протестантизм в Польше и пресечь его распространение на Украине и в Белоруссии. Католицизм активно наступал и на православие, тесня его нещадно. Появление в это время среди европейских языков русского языка оказалось нежелательным. Петр Скарга, ученый-иезуит, оправдывая Брестскую унию 1596 года, открывшую путь к насаждению среди восточных славян католицизма и латинства, стал утверждать, что язык восточных славян не может быть языком культуры и литургии. В нем, дескать, нет нормы. Из-за обилия говоров он как бы внеположен грамматике. В ответ Мелетий Смотрицкий выпустил свою «Грамматику» языка восточных славян, сыгравшую важную роль в культурном противостоянии.

Гальванизация церковнославянского языка явно запоздала. Наступила эпоха национальных языков. В Западной Европе их стали использовать как языки культуры и науки. Прежнее убеждение, что наука и язык науки должны быть трудными для овладения, опровергалось. В России отвлеченная, незаинтересованная наука вообще не воспринималась.

Переход на национальный язык для русских писателей не стал неожиданным. Параллельно созданию «грамматического» языка они приняли ориентацию и на «природный русский язык»: набирал силу процесс использования в письме народного просторечия, т. е. естественного русского языка. Первым на этот путь стал Аввакум; он сделал просторечие своим важнейшим стилистическим принципом и о богословских предметах умел писать так, как говорил. Свою стилистическую манеру Аввакум обосновал теоретически: «Аще что реченно просто, и вы, господа ради, чтущий и слышащий, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обык речи красить, понеже не словес красных бог слушает, но дел наших хощет». «Вот, что много разсуж-дать: ни латинъским языком, ни греческим, ни еврейским, ниже иным коим ищет от нас говоры господь, но любви с прочими добродетельми хощет, того ради и я не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русского».

Переходу на русский язык, который вскоре потеснил церковнославянский, способствовало и то, что гальванизация церковнославянского языка оказалась делом почти безнадежным из-за «усовершенствований» Кирилла. Чтобы лучше передавать смысл библейских текстов, он ввел дополнительные знаки, которые оказались не информационными, и азбука, состоящая теперь из 43 знаков, утратила свое былое совершенство. Наличие такого большого для русского языка количества букв, являющихся лишними, привело к гармоническому несоответствию между устной речью и письмом. На такой кириллице оказалось невозможно печатать даже обыкновенную газету.

Петр I ввел гражданский шрифт, освободивший кириллицу от нововведений Кирилла, и рекомендовал писать по-русски, простой речью. Кириллица оставалась для церковных книг. Так возникло «двуязычие». Россия входила в состав европейских держав со своим национальным русским языком.

Культурное противостояние вначале не выливалось на площади и проходило в форме научных споров. Каждая из противоборствующих сторон стремилась только к решительной победе и не желала признавать историософского равноправия соперника. Поскольку за «новыми учителями», за русскими западниками стояла могучая сила — государственная власть, наперед обеспечившая им эту победу, полемика имела драматические и трагические последствия.

Культурное противостояние вскоре переросло в массовое сопротивление реформе. Как и в период насаждения христианства, сторонники старой веры уходили в леса, на северо-запад и восток. Там возникли центры староверов. В исторической памяти народа сохранились два борца и две жертвы, принявшие мученическую смерть за национальную культуру, ставшие поистине символическими фигурами, — протопоп Аввакум и боярыня Морозова. Аввакума по приказу царя Федора Алексеевича сожгли на костре в Пустозерске. Боярыню Морозову по приказу царя Алексея Михайловича заморили голодом в земляной тюрьме Боровского острога.

Ревизия обиходной культуры вызвала в духовной жизни России состояние двойничества и раздвоения. Первое есть состояние отдельной личности, второе — состояние нации и страны. В художественной литературе тему двойничества первым стал разрабатывать Н. В. Гоголь, у него ее наследовал Ф. М. Достоевский.

Двойничество и раздвоение — понятия не тождественные. Но они сливаются в мотиве отречения — от национальных обычаев, от веры предков, от заветов отцов. Вина за то, что Россия раскололась на два противостоящих начала, возлагается на Петра I. Именно при нем искажение русской жизни не просто усилилось, его довели до отрицания национальной культуры и бездумной замены ее иностранной. Петр I распространил «реформирование» на государственное устройство и хозяйственную жизнь.

Первая попытка разрушить единство личности и духовное единство нации была предпринята Иваном IV. Он разделил народ на опричнину и земщину. Некогда единая культура расчленялась на две противоположные, вплоть до того, что земские и опричники носили разную одежду. Опричники давали клятву не общаться с земскими, отрекались от отца с матерью и добровольно оказывались в положении изгоев, противопоставленных общине, роду. Пространство государства также рассекли на земские земли и земли опричнины. Иван Грозный противопоставлял Москве новую столицу России — Вологду. Царь посягнул на вековой обычай — местничество, нарушив принцип старшинства: «произвольно выбирал из большого количества размножившихся служилых родов того или иного человека, не считаясь совершенно со службой его отца и деда и ближайших родственников». И при Иване Грозном иноземцам предоставляли особые льготы. Эксперимент не удался. Опричнина вызвала всеобщую ненависть, и царь ее отменил.

Принято считать, что идеалы и цели у Ивана IV и у Петра I различались. Цель первого — не допустить, чтобы Россия двинулась в том направлении, в каком пошла ренессансная Западная Европа. Раздвоение общества преследовало охранительную цель, было попыткой сохранить средневековое единство веры и культуры. Петр I затеял «перестройку» ради будущего и новизны. Но результаты экспериментов совпадают: раздвоение общества и двойничество в обоих случаях не ускорили, а замедлили историческое развитие России. Исторические роли Ивана IV и Петра I окрашиваются в разные тона: деяния первого осуждаются, второй выдается «западниками» чуть ли не за национального героя. Но официальная оценка этих исторических личностей не совпадает с той оценкой, которую дали им выдающиеся русские мыслители.

Раздвоение нации по культурному слою обозначило не одну, а две четкие линии разлома. Чаще говорят о церковном расколе. Здесь по разные стороны противостояния оказались люди всех сословий. Боярыня Федосья Морозова представляла древний род, по знатности не уступающий Романовым; она одна из самых богатых людей Московии. Но все же среди староверов оказалось больше крестьян, ремесленников, купцов и других деловых людей. Именно староверы, хранимая ими дохристианская культура станут социальной и почвенной средой российских предпринимателей. Раскол по линии светской культуры имел не меньшую глубину. Не все, кто соблюдал новые обряды, приняли западную культуру. Среди принявших ее помимо представителей высших сословий преобладали служилые люди, зависимые от властей. Ф. М. Достоевский назвал их «публикой». Утратив связи с национальной культурой, они в то же время не были приняты и в лоно чужой культуры. Стереотип их социального поведения подпадает под определение «субпассионарии». Этот слой русской нации в конечном итоге деградировал.

Преодоление веры в роковую неизменность житейского порядка позволяло сделать ставку на динамизм. Выход из застойного состояния, вызванного христианизацией русской жизни, пришелся на вторую половину XVII века. Этногенез русского суперэтноса вступал в фазу надлома, благоприятную для эволюционных преобразований. Царь Алексей Михайлович привлек к управлению страной энергичных людей, осознавших необходимость перемен. Преобразовательное настроение охватило верхи общества. Его возглавили царь Алексей Михайлович, бояре А. Л. Ордин-Нащокин, Ф. М. Ртищев, князь В. В. Голицын, царевна Софья Алексеевна. Следует особо отметить, что опыт ревизии обиходной культуры, вызвавшей раскол нации, побуждал проводить преобразования в экономической и социальной сферах по-иному — в эволюционном русле, заимствуя из западного опыта только нужное, приемлемое для России. И данное условие реформаторы выдерживали.

Они разработали обширную программу экономических и социальных преобразований и приступили к ее осуществлению. Программа намечалась действительно преобразовательная: заведение школ не только общеобразовательных с церковным уклоном, но и технических, приспособленных к потребностям государства; освобождение крестьян с землей; внедрение городского самоуправления с целью поднятия производительности и благосостояния торгово-промышленного класса; развитие внешней торговли и обрабатывающей промышленности; замена старой сложной системы прямых налогов двумя податями — подушной и поземельной; завершение переустройства войска в регулярную армию; борьба со Швецией за восточный балтийский берег, с Турцией и Крымом — за Южную Россию.

Необходимость просвещения народных масс осознавалась уже первой волной русских реформаторов. Однако патриарх выступил против предполагаемой системы образования, и светская власть не пошла на конфликт с церковью.

Однако строительство флота и создание регулярной армии в XVIII веке требовали изменения политики государства в сфере просвещения. И, несмотря на сопротивление церкви, наряду с церковно-приходскими школами стали открывать и светские учебные заведения. Народ оставили вне системы просвещения. Она создавалась только для европеизированного дворянства, приученного к мысли, что «поучиться в иноземной школе не зазорно и полезно». Служилое сословие брало из европейского опыта и науки только то, что ему было нужно, — знание о военном деле и административном управлении. Экономические знания, опыт предпринимательства оказались невостребованными. Разночинцы получили доступ к высшему образованию лишь во второй половине XIX века.

Вопреки бытующему мнению, в эпоху европеизации уровень грамотности населения не возрос, а, напротив, понизился. Приведем статистические данные о грамотности мужского населения Москвы в середине XVII века. «Когда составлялись переписные книги, хозяин каждого двора в них расписывался, за неграмотного "прилагал руку" сосед. Оказывается, белое духовенство было почти поголовно грамотным, черное духовенство — на три четверти. Среди купечества насчитывалось от 75 до 96 грамотных на сто душ мужеского пола. В дворянском сословии картина примерно та же, что и в монашеском. Что касается посадских мужиков, то здесь грамотных было от 23 до 52%. То, что мы знаем о просветительской деятельности московского Печатного двора, поясняет и подтверждает эту картину. Так, во второй половине XVII века эта единственная на Руси типография издала 300 тысяч букварей и 150 тысяч учительных Псалтырей и Часословов, причем буквари продавались по копейке за штуку. В Петровскую эпоху, когда европеизация достигла апогея, грамотность массы русского населения, напротив, понизилась: силы нации были отвлечены на флот, регулярную армию, постройку новой столицы и т. д.».

Петр I не изменил направления реформирования социальной жизни, избранного его предшественниками, и сам ничего не придумал. Но он отказался от эволюционного подхода: поддался идее быстротечного времени, опасался промедлить, не успеть, не совладать со временем. Практика постоянных и поспешных реформ придала по своей сути эволюционным преобразованиям революционный характер, что отрицательно сказалось на их результате.

Попытка революционными методами привить России чуждые ей ценности западного мира ценой отказа от собственной национальной культуры предопределила направление, характер и способ осуществления всех последующих преобразований русской жизни: все они проводились верховной властью, по приказу, через насилие, правящие слои всегда отрекались от собственной национальной культуры, народ обрекался на страдания. Все, что вводилось сверху, вызывало у народа подозрения, высшей власти он не доверял. И в итоге каждая реформа оборачивалась очередным провалом.


   
 
  • Опубликовано: 6 апреля 2015 /
  • Просмотров: 23533
  •  (голосов: 1)
Выбор работ
Реклама
О нашем учебном сайте

Для всех студентов и даже нерадивых,

Для умных аспирантов и девушек красивых,

Для тех, кто изучает языки,

Для всех, кому нужны курсовики

(дипломы, авторефераты, диссертации),

Для будущих философов, психологов, юристов,

Для правоведов, сварщиков, экономистов,

Для всех, кто к знаниям стремится,

Учебный добрый сайт ну очень пригодится.